Мазанова Екатерина Семеновна

Опубликовано 30 июля 2012 года
Я родилась 3 декабря 1924 года в Москве. Но в столице Советского Союза я только появилась на свет, сразу после моего рождения мы переехали в деревню. Родители мои относились к социальному классу «крестьяне», а потом стали, как и все жители деревень и сел, колхозниками. Жили мы у бабушки в 100 километрах от Москвы, неподалеку располагался городишко Верея, мы же проживали в деревне Волченки Наро-фоминского района Московской области. Мой отец всю жизнь проработал в Краснознаменном Московском механико-машиностроительном институте им.

Н.Э. Баумана. И все 50 лет, пока он работал, папа в рабочие дни проживал в Москве, возвращаясь в нашу деревню только на выходные.
До войны я окончила пять классов, больше не смогла, ведь для того, чтобы учиться в шестом классе, нужно было ежедневно ходить по пять километров в соседнюю деревню, а мне надо маме помогать по хозяйству. О предстоящей войне в семье никаких разговоров не велось, мы даже и не думали об этом.
22 июня 1941 года началась война, о начале которой мы узнали по радио, и вдруг наша армия как-то для нас очень удивительно стала быстро отступать перед стремительно наступающим врагом.

А затем в октябре 1941 года нашу деревню подмяли под себя немцы, и в течение нескольких месяцев мы находились в оккупации. Как я уже упоминала, Москва располагалась в ста километрах от нашей деревни: мы все понимали, что означает для страны тот факт, что Волченки захвачены врагом – дальше отступать уже некуда. Я прекрасно помню, как наши войска отступали через деревню, всю ночь мимо нашего дома шли колонны советских войск.

Мы смотрели в окна и гадали, куда же они уходят. А утром пришли немцы. Они изначально прибыли как господа и каратели, в соседних деревнях жгли дома. В то время мама осталась с нами одна, папу уже забрали в армию. В семье было четверо детей, я являлась самой старшей, мне было шестнадцать лет, а брат и сестренки были еще маленькие, самой старшей сестре Шуре шел десятый год, брат – восьмилетний, младшая сестренка –  шестилетняя, и у соседей также росли маленькие детки.

Мужчин в деревне практически не было, оставались только женщины с детьми, даже восемнадцатилетних подростков всех призвали в военкомат. Когда немец заступил к нам в деревню, то в нашем доме сразу же поселились вражеские офицеры. Позже какие-то немцы-каратели заехали в нашу деревню и зажгли первый дом на ближайшей к дороге улице. Никто в деревне не спал, каждый боялся, что придут немцы и подожгут его дом, и все люди, которые в тот момент находились бы в доме, могли погибнуть.

Страх у народа был очень сильный.
Вскоре пошли реквизиции – оккупанты отбирали скот, забирали, когда приходили в дом, картошку из подвала. Нашу корову забрали на третий день после начала оккупации. Это страшное дело, в нашей семье были маленькие дети, корова дает молоко, больше для них ничего нет. Кстати, в тот же день прошла сходка, на которой не мы, а сами немцы выбрали старосту. Здесь же нами было «принято» постановление о том, что забирать корову или другой какой-либо скот немцы смогут только по разрешению старосты.

 Старостой стал бывший колхозный кладовщик, а его помощниками также были назначены бывшие кладовщики из колхоза. Вскоре немецкие прислужники почувствовали свою власть и стали сами командовать реквизициями. Если с кем-то староста был в ссоре, или когда-то что-то не поделил – то корову или лошадь обязательно забирали.
В это время я никуда не пускала маму, старалась, чтобы она вообще не выходила из дома, сама ходила пешком на мельницу, пять километров в соседнее село, где она располагалась.

Я маму не пускала, потому что ее могли задержать немцы, или произошла бы бомбежка, все могло быть. А что я без мамы буду делать с маленькими детьми. Кроме того, мы, молодые девчонки, целыми днями разгребали снег – такие работы назывались трудовой повинностью. В семь часов утра мы уже стояли на краю деревни около школы, там был определен пункт сбора. Придет староста, посчитает и запишет нас, а потом немцам докладывает, мол, тот-то не пришел, не хочет служить новому порядку.

Тогда немцы приходили по домам и выясняли, почему эти люди не пришли на работу. А мы же целый день с семи утра до семи вечера находились в поле, где расчищали снег на дорогах.
И вот однажды выпал сильный снег, в тот день была метель и вьюга, мы снег отбрасываем, а он сразу же обратно вокруг нас набивается. Мы не едим и не пьем, на весь день брали с собой только бутылку с водой. И хлеба кусочек с собой приносили. Пришлось очень трудно, до сих пор не могу понять, как тогда никто не заболел.

А затем со мной случилась одна очень неприятная история. Одним утром я к семи часам торопилась к школе, там уже находился скотный двор. Причем бежать можно было только по центральной дороге, потому что по краям деревни лежал настолько глубокий снег, что пройти было совершенно невозможно. Бежала я одна из дома, прошла примерно полдеревни и тут вижу, что навстречу мне едет немецкая подвода. Только мыв поравнялись друг с другом, как немцы меня останавливают – у меня в руках лопата, на мне валенки и рукавицы солдатские с тремя пальцами – большим, указательным и остальные три пальца в одном пальце.

Снимают с меня валенки на сугробе, и рукавицы, остаюсь я на дороге, а оккупанты себе дальше поехали. Что делать, не знаю, и тут я вижу, что рядом находится дом Наташи Гребихиной, моей подружки. Быстренько побежала к ней, боюсь замерзнуть, ведь у меня на ногах носки, и больше ничего. Уже чувствую, что ноги начинает подмораживать. Прибегаю к дому, кричу: «Наташа! Наташа! Ты еще не ушла на работу?» К счастью, подружка оказалась дома, выглянула на крыльцо и спрашивает у меня, в чем дело.

Я попросила ее выдать мне хоть какие-то валенки или сапоги, но у нее немцы к тому времени все валенки побрали. А дома сидит только старая и слепая бабушка, на ней старые дырявые сапоги, а мне ведь только до дома надо дойти, я же в носках не побегу, ведь все ноги обморожу. Кстати, в тот день во время вьюги у нас в деревне очень многие на работах обморозились.

Ну что же делать, Наташа сняла с ног своей бабушки сапоги, и в итоге я добралась домой, зашла в комнату и плачу, потому что сильно боюсь, что же теперь будет, сейчас староста вечером будет наряд отдавать немцам, а я не была на работе. У нас в доме на кухне стояла русская печка и русские палати, и после того, как в большой комнате засели немецкие офицеры, то мы все сидели на кухне, где нам приказали соблюдать полную тишину. Мама, конечно же, сильно разволновалась по поводу того, что я не смогла пойти на работы, потому что Григорий Ефимович, наш староста, недолюбливал моих родителей, перед созданием колхоза у мамы с ним была какая-то очень серьезная ссора.

Так и получилось. Вечером приходит староста с немцем, вооруженным автоматом. Подходит прямо ко мне Григорий Ефимович, и спрашивает: «Ну-ка, поднимайся и отвечай, почему ты не пришла на работу?» А я говорю: «Вы спросите у Наташи, я у нее бабушкины сапоги забирала, мои немцы забрали на повозке, а эти были такие рваные, что хватило только дойти до дома, на работу пойти не могла, там дырки везде, а с голыми ногами снег разгребать нельзя».

Но староста в ответ говорит: «Ничего не понимаю и не хочу слышать, я выдал наряд, как хотите, так его и выполняйте, ведь это работа для немцев! А вы уклоняетесь от нее и занимаетесь вредительством!» Тут староста уже начинает разговоры о том, что меня надо примерно наказать, чтобы остальным неповадно было. А как наказать? Сказать немцу, который по-нашему не понимает ничего, что я вредитель, а у того автомат для расстрела уже наготове.

Но мои сестренки и братик как все услышали, сразу же начали кричать и плакать. Тогда из большой комнаты выходит офицер, и важно так спрашивает, что случилось. Григорий Ефимович поспешил объяснить, что я в этот день не пришла разгребать снег. А офицер и говорит немцу с автоматом: «Ну-ка, выйди за дверь». По идее, тот подчиняется тому, что скажет староста. Но это же немецкий офицер, так что немец безропотно вышел. Затем офицер говорит старосте, что я весь день носила воду и топила снег в самоваре, который до войны стоял у нас на чердаке.

А немцы как у нас поселились, сняли самовар с чердака и поставили его в комнате, день и ночь он у них кипел, они только и делали, что древесными углями наполняли внутреннюю топку самовара. При этом вражеские солдаты принесли бочку воды, а я за день до происшествия наносила из деревенского колодца туда воду, чтобы вода всегда была. У немцев были четкие правила – если только они кричат: «кофе», то необходимо сразу же бежать к ним и наливать воду в самовар.

Так что от расстрела меня спасло только то, что я воду носила в бочку. Кроме того, как мне кажется, офицер увидел, что дети плачут, и у него в душе шевельнулось какое-то сочувствие и жалость к детям. А старосту офицер в итоге выставил за дверь, мол, здесь не надо шуметь. Проходя же мимо меня, он мне бросил какие-то детские сапоги, которые, по всей видимости, немцы тоже где-то забрали, но им на ноги они не подошли, а мне оказались впору. Так что я без перерыва каждый день продолжала в поле снег разгребать.

Затем к нам в деревню в колхозный пожарный сарай пригнали советских военнопленных. В деревне до войны была своя пожарная машина, которая стояла в сарае и там дежурили наши колхозники. А во время оккупации немцы наполнили этот сарай до упора военнопленными, и за ними все время наблюдали часовые. Рядом с сараем располагался наш деревенский колодец, мы брали воду из этого колодца, как-то пришла я туда с двумя ведрами, а военнопленные мне кричат: «Девушка, девушка принесите нам что-нибудь поесть».

А как я им принесу. Вот же рядом ходят часовые. Я отнесла эти ведра домой и спрашиваю у мамы: «Мама, у нас есть картошка отварная?» Картошка – это все из еды, что мы могли дать, у нас в доме больше не было ничего. Мама ответила утвердительно и спросила, для чего мне картошка. Я ответила, что, когда ходила за водой, то советские военнопленные попросили у меня какой-то еды. Кроме того, я забралась на чердак и достала оттуда запасные рукавички, которые мы сами шили.

Я взяла ведро, в которое мама высыпала чугунок картошки, положила сверху рукавички и пошла за водой, думая о том, как бы так незаметно передать свои гостинцы военнопленным, потому что как я им дам в открытую картошку, они же все сразу побегут ко мне и нас заметят немецкие охранники. В итоге я высыпала картошку возле деревянного колодца, потом сделала вид, что полоскаю ведро, и стала бросать рукавицы. Военнопленные увидели картошку и рукавицы, подбежали и стали все быстренько собирать.

Как я ни хотела сделать все незаметно, мне, конечно же, досталось от немцев, они увидели происходящее и подняли крик. Даже раздалось несколько выстрелов, поэтому я, бросив ведра, убежала. Хорошо хоть, что не застрелили, зато военнопленные собрали кто одну рукавицу, кто вторую, а то ведь они совсем раздетые были. После того, как я вернулась домой, моя мама испугалась, что меня поймали за этим делом, и сказала, что немцы нас убьют и не посмотрят ни на что, поэтому попросила больше не делать таких поступков.

Но я ведь просто хотела покормить военнопленных, и до сих пор рада тому, что мне удалось передать им картошку с рукавицами.
Кстати, это был не первый случай, когда наша семья помогала советским  солдатам. Еще в самом начале оккупации, до того, как к нам в дом поселили немецких офицеров, среди нас ходили слухи о том, что часть советских войск не смогла отступить и сидела в окружении. Якобы они ожидали наступления наших частей, но так его и не дождались, и начали поспешно отступать.

Сначала по одному отходили офицеры, а потом уже и все солдаты бежали. Многих немцы отловили, но кое-кому удалось скрыться. И в этот момент два солдата забрались к нам в сарай. Утром я пошла туда подергать солому для коровы и барашек, и вдруг вижу, что кто-то шевелится и шепчет: «Кто там? Кто там?» Я подошла к воротам сарая и сама спрашиваю: «А кто там?» Небольшое молчание, после которого они ответили: «Мы свои, русские солдаты, принесите нам какую-то одежду переодеться и что-нибудь покушать, а то мы в вашем сарае уже два дня сидим и с тех пор ничего не ели».

Ну, тут никаких проблем нет, в сарай я могу спокойно сходить и покормить их. Мама сварила картошки, на чердаке взяли папину одежду, быстро положили  все в корзину и я снова пошла в сарай якобы за сеном, ведь нам и от своего народа приходилось прятаться, потому что были доносчики в деревне, так что люди боялись друг друга. Тогда у нас недавно бабушка умерла, так что продуктов хватало, я даже две ходки совершила, принесла солдатам вторую порцию картошки покушать, только попросила их не разжигать огонь, чтобы они случайно сами не сгорели и чтобы немцы не смогли бы их обнаружить.

Мы потом всю ночь не спали и боялись пожара, так как немцы могут заметить сгоревшие тела и продукты, после чего нас тоже постреляют, обвинив семью в том, что мы подкармливаем солдат. На следующее утро солдаты сказали, мол, не надо бояться, они сегодня еще побудут у нас и, если все будет хорошо, завтра уйдут. Я сказала, что мы боимся, потому что нас пять человек с детьми и нам каждый день так и так страшно.

На второй день утром я как обычно пришла в сарай, а солдат уже не было. Сильно жалею, что в лицо я их не видела, они были закопаны в сено, им так было тепло.
А так мимо нашей деревни  в октябре-ноябре 1941 года наших военнопленных много гнали, бывало так, что колонны целый день мимо окон нашего дома топали. Некоторые не могли идти, обмороженные были. Мы из окошка посмотрим, бах-бах и с дороги сбросили солдата. Закапывать не разрешали.

Даже снегом нельзя было забрасывать, староста не разрешал, говорил, пусть смотрят, и бояться, это вот было в Подмосковье.
Так как у нас была большая семья, мы на зиму всегда солили мясо. Но в 1941-м году до оккупации мы на зиму не успели ничего засолить, отец не резал ни поросенка, ни кур, ни гусей. Но как раз перед тем, как его призвали в армию, папа принес к нам в дом мешок соли для засолки капусты. А когда пришли немцы, надо было на зиму мяса заготовить, чтобы не кормить кур и гусей, самим не хватало.

Так что мама мне говорит: «Ну что будем делать?» Я ей ответила: «А что делать? Идти-то некуда, будем ждать наших, так что надо мясо засаливать». В результате мы подуши кур, и все посолили. Но в бочке осталась соль. А во времена немцев выяснилось, что соль купить стало невозможно, и только если у кого-то осталось со старых запасов, тем считались богачами. Как-то к нам пришла соседка, спрашивает у мамы соль, сказала, что их солонку увидел и забрал немец, так мама, святая простота, взяла и высыпала из своей солонки всю соль, после чего еще и сказала: «Закончится, приходи снова, я еще дам соли, у нас есть».

Чуть позже пришел немец и забрал у нас солонку, мама не успела спрятать. Затем к дому притопал староста  с той соседкой, которой мы соли дали, и Григорий Ефимович забрал нашу бочку с солью. В итоге благодаря своей доверчивости мы никак не могли засолить ни картошку, ни капусту. И тут к маме пришла одна знакомая женщина и говорит: «Давайте поедем в деревню Дорохово под Москвой за солью, там есть Дороховские склады возле железнодорожного полотна, и в эти склады перед оккупацией постоянно привозили соль».

У нас рассказывали, что эти склады сгорели во время боев, так что на пепелище немцы не запрещают брать соль, и любой желающий сможет проехать или придти туда, а там набрать соль с шести часов утра до шести часов вечера, в это время можно было проходить без пропуска. Но была одна трудность – нужно было так все просчитать, чтобы по пути остановиться в какой-нибудь деревне на ночевку.

И вот мы засветло поехали за солью, нас было шесть человек. Мы взяли шесть пустых мешков, санки и секатор, после чего пошли пешком, к ночи мы добрались до ночевки. Нужно было преодолеть 30 км, а затем в связи с комендантским часом до шести часов необходимо определиться с ночлегом, к счастью, одна из наших женщин-спутниц уже ездила за солью и у нее имелась в одной деревне знакомая, у которой мы могли остановиться на ночь. Думаете, все было бесплатно? В оккупации открылись самые темные стороны человеческой натуры – за ночлег нужно было заплатить чугунком соли с каждого.

А соль ведь не пух, тяжелая, ее надо сначала найти на пепелище, а еще и мороз. Женщина которая нас приняла на ночлег спрашивала: «Девочки, вы видели Зою Космодемьянскую?» Мы ответили, что что-то только слышали. Она снова интересуется: «Но вы слышали, что ее повесили и терзали?» Да, мы что-то такое действительно слышали. Затем она спросила: «Когда вы проходили над дорогой, была ли там  виселица?» Мы ответили утвердительно.

Оказалось, что немцы поймали Зою и повесили за шпионаж, у этой виселицы стояла немецкая охрана, и они не разрешали никому снимать ее тело. Вот так мы увидели Зою Космодемьянскую. Она провисела там до Нового года, пока, как у нас говорили, веревка не оборвалась, и немцы не разрешили похоронить тело. Так вот, на следующий день мы добрались до складов, набрали соли, положили мешки на санки и поехали на ночевку.  Там отдали по чугунку с каждой, проснулись в шесть утра и снова в дорогу, уже домой.

Вдруг рядом с нами останавливается немецкая повозка, солдаты подходят к нам и забирают санки. А нам взамен отдали самодельные санки, сделанные из бочковой дуги, с ними очень не удобно было, санки все время прыгали на дороге. И мы везем эту соль, а мимо немцы едут и едут, но они нас не трогали. Стали подъезжать к нашей деревне, видим, едут местные мужчины, которые к тому времени обосновались на колхозном дворе, а мы уже еле-еле тащим соль на санках по обочине, потому что по дороге же немцы едут, почти на себе эти мешки тащим.

Тогда женщины говорят им: «Возьмите девчонок, у них уже руки об веревку в кровь натерты» Но колхозники объехали нас, взяли нашу соль и сказали нам, чтобы мы передали нашим мамам – они смогут забрать у них соль на скотном дворе. Мы пришли в деревню, где нас ждали наши мамы и мы сразу пошли на скотный двор за солью, но там мужики сказали, что ничего не видели и не знают. Мама их стала просить, мол, девочки везли соль на санках, и они нам помогли, проезжая мимо.

Мы им даже напомнили о тех женщинах, которые попросили мужиков помочь нам довести соль, но они все равно сказали, что никаких мешков нет, и махнули на нас рукой. А сами эти мужчины уже праздновали что-то в закрытой комнате, в результате, несмотря на возражения, мы полезли туда, а там мешков этих с солью было ужас как много. Они, оказывается, без конца ездили туда за солью, торговали ею, и жили весьма и весьма богато. Но мы залезли в гущу мешков и нашли свои мешки, узнали их по отличительным завязкам.

Дело в том, что когда мы копали соль, то у нас были обычные завязки, но мы их потеряли, и вместо них использовали ленточки с косичек, и вот по этим ленточкам узнали наши мешки с солью. А эти мужики нас в след еще и обматерили.
Наступил 1942-й год, и только тогда мы узнали, что у немцев положение на фронте совсем не ахти и наши войска отбрасывают их от Москвы. Затем по дороге пошли нескончаемым потоком отступающие немецкие войска. Тогда в деревне не было видно ни одного человека, пока шло отступление неприятелей.

Никто ничего не слышал, и не видел, мы были как будто оторваны от всего мира. Только вечером мы увидели, что у стоявших в нашем доме немцев началось отступление, они стали быстро собираться, погружать свое имущество на машины и подводы, и отступать. Пришел к нам староста и говорит: «Всем молодым быстро пойти на край деревни» Мы сказали об этом маме, а она спросила: «Зачем?» Мы ответили, что идет какой-то сбор молодежи. Если мы не пойдем, то родители пропадут, их расстреляют, за то, что не послушались старосты и не послали на его зов своих детей.

Мы решили пойти оврагом. У нас в деревне было три слободы, и овраг шел за домами. Мы побежали по нему, чтоб нас не видели на большой дороге. И вот мы втроем, я и брат с сестрой бежим по оврагу, а навстречу нам по этому оврагу идет женщина и спрашивает у нас: «Куда вы идете?» Мы объяснили, в чем дело, тогда она показывает нам на дорогу и говорит, что оттуда вскоре наши пойдут. «Бегите домой, прячьтесь, – сказала эта женщина.

– Я из соседней деревни, нашу молодежь немцы забрали и погнали на работу в город Верею, и вы туда же попадете». Тогда мы побежали обратно по оврагу, прибежали домой и сказали маме, что полезем на чердак прятаться, а если придет староста и будет нас спрашивать, мама должна сказать что мы ушли на край деревни часа два – три назад. Но к нам в дом так никто и не пришел. А люди, которые ушли из соседней деревни, набились к нам домой переночевать, а мы посидели на чердаке, а потом спустись вниз.

К утру появились какие-то кони, потом повозка проскочила, но мы не знали, кто это. Немцы же с вечера все дома пожгли. Сто домов в деревне и постройки побочные – все сгорело как свеча. Это прошел по нашим Волченкам какой-то карательный отряд. А наш дом не сгорел только потому, что здесь располагался немецкий штаб и немцы не стали его сжигать. Ночью мы зарезали поросенка и барашку, вырыли яму и закопали туда замоченное в бочках мясо. Утром пошли туда, где  мясо закопали, и видим, что соседний дом полностью сгорел и провалился, а кругом валяются горящие головешки.

Мама просила нас не ходить дальше, так как мы не знали, кто остался в деревне, наши или немцы, немцы ведь могли побросать нас прямо в эти горящие головешки. Но мы все равно пошли и стали кидать на горящие угли снег, так как мы не прятали мясо от огня, просто присыпали бочки и все, оно могло от огня испортиться. Самое сильное воспоминание того дня – это лужи тающего снега вокруг горящих домов. И мы по снегу, по этим лужам пришли тушить соседние дома.

Из-за того, что все сгорело, деревня для нас была как на ладони, и тут мы увидели какие-то фигуры, приближающиеся к нам со стороны дороги. Я попросила Митю посмотреть, кто это, он побежал вперед и по возвращении рассказал, что это были вроде как люди в белых халатах. Немцы тогда таких не носили. Эти фигуры махали нам рукой, значит, они нас тоже увидели. И мы пошли к ним навстречу втроем, идем, а сами боимся. Подходим, и с облегчением слышим, что солдаты говорят по-русски.

Подбежали к ним, они стали расспрашивать, где немцы и когда они ушли. Мы рассказали, что немцы ушли в пять часов утра, а до этого сожгли все дома. Староста деревни с помощниками сами подожгли свои три дома, так как испугались, что наши дома сгорели, а их нет, и они подумали, что их накажут. Кстати, после освобождения деревни мы все сидели в погребах, там страшно холодно, кругом камень и щели, дуло, мы стелили перины и подушки, закрывали щели. Так нам советовали наши солдаты, говорили, что днем нужно закрывать окна перинами и подушками, друг кто-то стрельнет в окно, а пуля через пух не пройдет, в пуху она по идее запутывается.

Но вернусь к дню освобождения. Встретившиеся с нами солдаты спросили: «А где староста?» Мы сказали, что их трое и они пошли на вторую и третью слободу, и показали, что их дома только начали гореть, и огонь еще не успел разойтись. Также мы поведали какому-то командиру, как эти старосты вели себя во время оккупации в пользу немцев. Те в ответ начали расспрашивать, куда делся остальной народ, мы ответили, что все по погребам и подвалам спрятались.

Я стала рассказывать, как Григорий Ефимович приходил с немецким автоматчиком, чтобы расстрелять меня из-за того, что я из-за реквизированных валенок не пошла работать на немцев и разгребать снег. До сих пор обида на старосту берет – что он, не понимал, как же я пойду на целый день работать без валенок в холод? Оказалось, что эти солдаты – разведчики из 2-го стрелкового батальона 1293-го стрелкового полка, они словили старосту с его помощниками и вывели их на дорогу, сказали прощаться со своими домами и идти вперед.

Когда немцы были, у Григория Ефимовича в доме стоял укрепленный штаб и немцы там жили. Разведчики же спрашивали у них: «Зачем вы зажгли свои дома? Вы же бывшие коммунисты, кладовщики, а не простые рабочие». Староста ответил, что его бросили в огонь, и продемонстрировал для убедительности сожженный рукав, но я сказала, что если б его бросили в огонь, то у него бы вовсе не один рукав обгорел, а так староста, небось, облокотился об печку и рукав поджег.  Разведчики вывели задержанных на околицу и сказали, что разбираться им некогда, они далеко их не поведут, заведут за школу и там все кончится.

Одели им на руки наручники, и повели за школу. Дальнейшую их судьбу я не знаю.
– Как во время оккупации вели себя те немцы, которые поселились в вашем доме?
– А вы как думаете. Как только они зашли к нам в дом, то сразу же приказали покинуть большую комнату, сказали, мол, все кидайте и уходите, а мороз, зима, дети, куда пойдешь? Нам разрешили поселиться на кухне и дали греться у русской печки, мы заняли уголок между стеной и печкой, сидели на нарах.

При этом, несмотря на наши уговоры, немцы топили печку целый день, они не понимали, что печка после первой протопки сама нагревается и держит жар, нам на нарах и наверху было жарко, дети плакали, но куда выйдешь, выгонят совсем. Напротив нас стоял дом, к которому в первый день оккупации подъехала машина, туда загрузись немцы со своими вещами, а хозяев выгнали к другим соседям, и у тех соседей было так много людей, что они спали даже на полу.

Затем как-то к нам в дом пришел какой-то немецкий офицер, а у меня шестилетняя сестренка была как куколка, очень красивая, он посмотрел на нее, и говорит, мол, буду ехать в тыл, ляльку заберу в Германию. И как вечер, он придет и говорит на сестренку, что это «моя девочка, я ее увезу». И сестренка так испугалась, что сидела в углу между стеной и подушками день и ночь. Немец же придет и постоянно спрашивает: «Где маленькая?» Я ему говорила, что мама ушла и с собой ее маленькую забрала.

Он не отставал, и пришлось сбрехать, что мама с сестренкой куда-то далеко уехали. Но все равно немецкий офицер хотел сестренку забрать, мы все время караулили, наблюдали за тем, как они грузятся, и сразу прятали сестричку в углу. А когда этот немец уезжал из деревни перед освобождением, он все-таки прибежал за ней, но мы сестренку оправили к маминой двоюродной сестре в конец деревни. Он уехал, и больше к нам не приходил.

А так, немцы часто кушать приходили, только открывается дверь, сразу же первый вопрос о еде. Поэтому мама делала из картошки лепешки, и прятала все по мискам, но они находили. Потом мы стали прятать лепешки в шкафчике для ложек и вилок. Но немцы приходили, открывали стол, обшаривали все ящики и забирали еду. Удивительно, но при всем немецком порядке их в пути не кормили, а давали пайки только тем, кто был на постоянном положении, те же, которые останавливались в Волченках проездом, голодали, они-то и забирали у нас еду.

А если на ночлег останутся, то щипали курей, отрывали им головы и просили маму, чтобы она им варила или жарила курицу. Печку топят, гуся поймают, в печке просмолят, водой горячей зальют, чтоб перья сошли и готово им мясо. Потом они установили свои кухни, и туда все мясо сырое тащили. У наших семей все, что можно и нельзя забирали.
После освобождения мы начали думать, что же нам делать дальше. В деревне оставаться было негде, надо искать место поближе к людям.

К счастью, наша бабушка имела под Москвой земельный участок и лес для постройки дома. Дело в том, что в 1938 году началась реконструкция Можайской автотрассы, и бабушкин дом в деревне определили под снос. Это сейчас дают квартиры, а тогда бабушке выделили временную комнату в общежитии в Москве, и выдали земельный участок и по две с половиной тысячи рублей на человека для покупки стройматериалов. Конечно, можно было попробовать и в нашей деревне восстановиться, но куда там, люди были голодными и холодными, все разошлись.

После того, как мы переехали под Москву для того, чтобы построить дом, я больше никого из деревни так и не увидела.
Меня быстро определили на работу, ведь мужчин в колхозах не хватало, всех позабирали на фронт, и меня определили старшей в группе, которая занималась тем, что на освобожденной территории стала реквизировать для армии повозки, лошадей, конскую сбрую и отправлять все это на фронт.
После того, как нашу группу расформировали, я приехала в Москву и стала работу искать, ведь мама с детьми занималась постройкой дома, а мне нужно было и самой как-то питаться, да еще и им помогать.

А продовольственные карточки выдавали только рабочим, поэтому я пошла на авиационный завод, меня приняли клепальщицей-дюральщицей, точнее, ученицей мастера. Поработала немного, затем на заводе стали отбирать молодежь на лесозаготовку для паровозов. Получилось так – пришли и сказали, что нужно идти лес пилить, и  наполовину добровольно, а наполовину и принудительно, нас забрали примерно сорок человек.

Четыре месяца я была на лесоповале. Вернувшись назад, я, как и остальные из группы, получила продовольственные карточки, после чего нам сказали ждать вызова, мол, мы остаемся на заводе как резерв, и что нас еще могут послать на трудфронт, к примеру, на торфяные разработки.  Мы испугались, ведь только представьте себе, как на лесоповале было тяжело, а ведь на разработке торфа нам еще хуже будет, и мы не знали, как увильнуть от такой работы, ведь за уклонение нас могли по законам военного времени судить.

Но у нас, трех девчонок, в итоге как-то все-таки удалось увильнуть, и нас больше не искали. А затем меня призвали в армию.
– Как это произошло?
– Очень просто. После очередного рабочего дня на заводе прихожу домой, дом уже хорошо отстроили, точнее, стены возвели, а тут мама мне и говорит: «Катя, пришла повестка из военкомата, тебе нужно завтра пойти туда». Все мы, призванные, конечно же, пришли. Сразу паспорт я свой положила на стол,  а взамен мне на руки выдали бумажку – предписание для милиции, как пропуск, о том, что меня призывают в армию после курсов обучения водителей.

Стали мы ежедневно ходить в военкомат и учиться на шоферов без отрыва на производства. Учились, после чего сдавали экзамены, также на заводе практика была. Причем сдавали мы экзамены не для бумажки, а довольно-таки жестко. Помню, еду через железнодорожную линию, а у меня у машины глох все время мотор, и мой инструктор спрашивал: «Как будешь ехать»? А чтобы завести машину, нужно выйти из кабины и крутить ручкой двигатель.

Я же, когда машина встала прямо на железной дороге, разволновалась и начала кричать, мол, все, больше не буду учиться на шофера, иду домой, и баста. Но инструктор в ответ говорил: «Будешь заниматься, куда ты денешься». И  я в итоге завела машину и на следующий день вышла на курсы.
Проучились мы месяца четыре, не больше, и, как я уже говорила, стала сдавать на права. Была комиссия, которая нас подбадривала, говорили нам, что мы будем служить не на фронте, а на своих рабочих местах, сейчас грузовики нужны на лесоповале.

Но все вышло с точностью наоборот. После военкомата нас отправили в город Богородск Горьковской области, там дислоцировался 6-й запасной учебный автотранспортный полк, это был уже конец 1943-го года.  Мы жили и занимались там на казарменном режиме. Затем снова пошли экзамены, после сдачи которых нам вместо прав выдают повестку для отправки в военно-транспортное училище, но туда мы не попали. Посадили в вагоны и повезли куда-то, никто не знал, куда и зачем.

В поезде я заболела ангиной. Сидела на втором ярусе. Всем объявили, что нужно закрыть в поезде окошки, так как мы будем проезжать опасные места, в окна может залететь щебень или песок. Километров пять мы ехали по осыпи, боялись, чтобы поезд не пошел под откос. А всем хотелось посмотреть в окошко, мы все по очереди выглядывали в него. За окном было холодно и ветер, я надышалась холодного воздуха, и меня ночью схватила ангина, ни глотать не могла, ни дышать, все горло опухло.

Стояла буржуйка по середине вагона, дневальная возле нее сидела, поезд идет, без остановок, ни врачей, ни медсестры, ни фельдшера, никого нет. Я своей знакомой Оле пожаловалась на боль в горле, Подружка попросила у девочек воды из печки. Нам давали сухой паек, и в нем был комбижир. Оля в горячую воду опустила жир, я пила воду с этим жиром. Девочки всю ночь давали мне пить горячую воду с жиром. Утром мне стало намного лучше. А так бы я, наверное, задохнулась. Днем пришла врач, осмотрев меня, сказала, что у меня была сильная ангина, но вода с жиром меня спасла.

В итоге привезли на станцию Баковку города Одинцово, на пересылочный пункт. Здесь началось формирование 194-й отдельной роты связи, к нам начали поступать женщины-красноармейцы, только что выписанные из госпиталя. В марте 1944 года была я зачислена в эту роту шофером и нас направили на 4-й Украинский фронт. Кстати, только здесь нам выдали удостоверения, в которых значилось, что я могу управлять грузовиками ГАЗ-АА и ЗИС-5.м А на фронте я получила «Студебеккер».

– В роте связи были в основном девушки или мужчины тоже были?
– Мужчин никого не было, одни девчата были. Мы, несмотря на название «рота связи», в основном водили бензовозы. Я была одной из немногих, кто водил «Студебеккер» с катушками связи и телефонными аппаратами. Мы были и как связисты, и как медсестры, и как шофера одновременно. В одну машину сажали по два шофера, так как мы были девушками.
– В 6-м запасном учебном автотранспортном полку чему вас учили?
– Неподалеку был склад с боеприпасами, и нас постоянно ставили на посты, это были какие-то серьезные опечатанные склады, и мы стояли вокруг по три-четыре человека, спрашивали по цепочке на каждом посту: «Все в порядке? Все в порядке»? А потом дежурный каждый час звонил и спрашивал все ли у нас в порядке.

А так учили, как стрелять из винтовки, а так же как собирать и разбирать ее, приходишь с дежурства и начинаешь чистить винтовку, поставить на место в пирамиду.

Учили по-пластунски ползать, всему учили, даже пистолет собирали и чистили, в машине ходовую часть учили, разбирали мотор. Была даже камера окуривания, в общем, всему нас обучали, и мы всю солдатскую работу делали.
– Во время обучения были ли какие-то внештатные ситуации?
– А как же. Могу рассказать, как я ходила в самоволку. Нас перевели в Бакову, и я поняла, что вскоре меня заберут на передовую, ведь почти сразу же к нам пришли и сказали, что срочно нужно два шофера на пересылочный пункт. У меня у знакомых Шуры и Стаси в Москве был телефон, я позвонила им с дежурной будки.

Я сообщила им, что нахожусь в Баковке и сколько там буду, не знаю. Шура сказала, что пошлет к нам на станцию Пашу, он узнает  мое местонахождение и мы встретимся, утром она так и сделала. Затем мама приехала ко мне, разыскала пропускное бюро нашей части, и мы с ней смогли увидеться, к вечеру она уехала. Я дружила с четырьмя девочками, и был еще один мальчик Юра, сам из детдома, бесстрашный мальчишка, подружился с нами.  Вот он как-то и сказал: «Девочки, хотите повидать своих родных? Я вам это организую».

Конечно же, мы были не против повидаться с родными, но начали расспрашивать, как же это сделать. Юра рассказал нам, что нужно шинель не класть в раздевалку, а положить ее на кровать под одеяло и подушку. Как только начался отбой, мы оделись, шинель на плечи, а на улице осень, холодно. Рядом был туалет, который был оббит рейками, Юра сказал, что сделает так – рейки расшатает, и они станут раздвигаться, так что мы спокойно сможем выйти из территории.

От туалета, по рассказам нашего проводника, железная дорога находилась в ста метрах. И действительно, мы прошли настил и поднялись к перрону. Поезд пришел в 23-00 ночи, остановился, и мы побежали к вагону, где сели на свободные места. Юра был с нами, прошли контролеры, и они подошли к единственному в нашей группе мужчине. Юра сказал, что наша команда едет в Клин, что мы отстали от своей части и что нас там очень ждут. Как-то отбрехался. Вот мы уже поехали.

Потихоньку девочки стали выходить на своих остановках, осталась я и он. Когда мы ехали, Юра говорил каждой: «Запоминайте! Поезд в такое-то время проходит мимо вашей остановки, вы выходите к остановке. Я буду ехать в этом поезде, во втором вагоне от хвоста. Залезайте в вагон, разговаривать с ревизорами буду я сам».  В итоге сошла я на свое

Видео:

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *